Пятница   16   Ноября   2018 г.

Новгородская Русь по берестяным грамотам. Лекция Андрея Зализняка. (обсуждение)

Автор: admin · Дата: 18 июня 2010 · Прокомментировать

Новгородская Русь по берестяным грамотам. Лекция Андрея Зализняка. (обсуждение)

Обсуждение

Лейбин: Андрей Анатольевич, вы сказали, что известно, что берестяные грамоты написаны без ошибок. Я, может быть, пропустил, почему это так? А за этим у меня еще куча вопросов, возможно, неграмотно заданных. Если они написаны без ошибок, каким образом могла существовать норма? Как могла существовать школа или институция, которая отличала ошибку от не ошибки? В какой мере церковнославянский, который существовал как высокий язык, влиял на процесс схождения диалектов или, наоборот, как-то взаимодействовал с обыденным языком? Откуда взялась норма и почему без ошибок?

Зализняк: Спасибо. На самом деле, у вас более чем один вопрос. Один – очень близкий для меня вопрос, о котором я даже немного сказал авансом, но не развил. Это вопрос о том, что значит “написано без ошибок”. Про этот вопрос я могу сказать, что вы производите впечатление человека, которого я специально подкупил, чтобы вы мне его задали. Потому что у меня общего времени для этого не было, а вопрос для меня очень близкий и интересный. Дело в том, что история прочтения берестяных грамот, которой я не касался по краткости времени, в действительности в какой-то степени драматична. Она началась в 50-ые гг. с открытием первых грамот сложным соединением, с одной стороны, известной рекламы, какое мы теперь имеем замечательное новое открытие, что в древности писали и пр., с прямо противоположной реакцией многих лингвистов того времени, что с точки зрения языка это все убого, потому что ошибка на ошибке, что все написано людьми, которые едва-едва умели писать и могли сделать по три ошибки в пятибуквенном слове.

В чем дело? Например, какое-нибудь простейшее слово типа конь. Иногда оно так и пишется, буква за буквой, все в порядке. Но иногда мы видим бог знает что. По смыслу явно конь, а написано может быть не только так, как нам нравится, но еще тремя другими способами (с ъ вместо o, с е вместо ь в разных комбинациях).

Понимаете, если у вас на каждом шагу написано нечто, а вы должны угадать, что это значит не что-нибудь, а, допустим, село, то первая ваша реакция состоит в том, что писавший не умел писать. И это была в точности реакция первых читавших грамоты, очень распространенная. В течение нескольких лет и даже больше представление было такое, что интересно, конечно, что наши предки писали, но в древности все же писали очень неумело. Возникало такое ощущение, что вместо любой буквы могли написать любую другую, ну как дети, которые еще почти ничему не обучились. И раз так, то текст в лингвистическом отношении не очень ценный источник, если писавший мог написать что угодно вместо чего угодно.

И прошло довольно много лет, прежде чем стало формироваться представление о том, что все-таки в этом беспорядке есть порядок, что это не хаос и, главное, не беспомощность писавших, а это что-то такое, чего мы со своей привычкой читать хороший, классический древнерусский тексты просто раньше не встречали, и потому к этому не привычны. Проще говоря, сейчас мы знаем совершенно определенно, что в бытовом употреблении, в том, что мы называем бытовым письмом, существовало представление о том, что можно писать безразлично вот эти две буквы, что о (“о”) и ъ (“ер”) или е (“е”) и ь (“ерь”) – это были два варианта для одной и той же буквы, примерно как и и i. Как известно, такие вещи в истории русского языка бывают в разных точках. Например, еще о (“о”) и ? (“омега”), которые читались одинаково в большинстве случаев. Такая парность в письме бывает. В древнерусском письме вы эти вещи знаете, такое же известно в английской, французской орфографии, где [k] можно писать и k, и c. Так что в этом ничего удивительного для систем письма нет.

Для новгородской бытовой системы письма в таком же отношении находились эти пары ъ – о и ь – е. Им было все равно. Точно так же, как i и и в одних и тех же словах могли употребляться без порядка. Потом на них был наведен порядок, и в XIX веке, если вы писали “фиту” вместо “ферта”, то в гимназии получали сниженную оценку. Но это было установлено позже. Был установлен, кстати, порядок, когда писать и и i, на это тоже были условные правила. Но в древности никаких таких правил не было. Могло употребляться спокойно и то, и другое. А в древнерусском бытовом письме точно так же употреблялись знаки о (“о”) и ъ (“ер”) или е (“е”) и ь (“ерь”).

Отдельный вопрос, как это произносилось, но я не буду рассматривать этот вопрос во всем его объеме, это была бы уже целая лингвистическая лекция. Достаточно того, что теперь мы знаем, что для писавших во все века берестяной письменности эти две буквы разрешалось употреблять одну вместо другой, и это было абсолютно допустимым, разрешенным приемом. Более того, даже не считалось, что одно лучше, а другое хуже. Поэтому когда мы видим любой из вариантов надписи конь, коне, кънь, къне, они могут встретиться в одном и том же тексте. Даже в одной строке у вас может встретиться “конь”, написанный одним способом, и “конь”, написанный другим способом.

Это полностью отменяет первоначальное представление, что писавший техникой письма не владел. А это представление сыграло довольно печальную роль. Первые 25-30 лет изучения берестяных грамот, т.е. примерно с 50-х до середины 80-х гг., когда господствовало представление, что эти документы написаны как попало, а, точнее говоря, людьми, которые не умели писать, это вело к очень простым последствиям. Всякое трудное для истолкования место вы понимаете, как истолковывалось. Говорили: “В грамоте такую-то букву надо изменить на другую, такую-то на такую, третью на такую-то, и будем читать так, как я сейчас заменил”. Другой комментатор, правда, заменял по-другому, и получалось второе чтение, третье и т.д.

Сейчас чтения того периода составляют уже исторический мусор. Выяснилось, что большинство такого рода выдумок, построенных на том, что “давайте-ка мы решим, что здесь писец ошибся, и что он вместо буквы б написал букву з, и прочтем букву б, и тогда будет смысл”. Во-первых, таких решений можно придумать бесконечное количество. И, к сожалению, первоначальное чтение берестяных грамот на каждом шагу грешило ровно этим. Потом, когда была произведена основательная ревизия чтений, когда уже была разгадана система древнего письма, выяснилась печальная вещь – практически в каждой второй грамоте при первом чтении были ошибки по этой причине. Какое-то слово было заменено по разумению читавшего на что-нибудь под предлогом того, что писец не знал, как писать, и написал вместо одной буквы другую, вместо другой – третью и т.д.

Оказалось, что в действительности все отклонения, не 100%, но 99% отклонений от классического письма, известного по основным литературным памятникам, которые мы видим в берестяных грамотах, подчиняются самым простым правилам. Три из них я уже назвал — об эквивалентности пар букв. Если эти три эквивалентности – о (“о”) и ъ (“ер”), е (“е”) и ь (“ерь”) и е и ять – признать частью законного правила, то после этого оказывается, что берестяные грамоты написаны без ошибок. Совершенно естественно, что, если вас учили писать и так, и так, то вы, даже будучи наилучшим отличником, ставили и такую, и такую букву. Если что-то признается равно допустимым, то, конечно, у вас будет встречаться и то, и другое. Но ничего за пределами этих трех перемен в хороших берестяных грамотах нет.

Я примерно подсчитывал, сколько грамот не содержит никаких выходов за пределы этих трех колебаний. Процент оказывается выше 95%. Т.е. 4-5% все-таки имеют ошибки, они были не всегда идеальны, а остальные всё пишут совершенно безупречно, но только по другой системе, чем мы привыкли. И поэтому все, кто их осуждал в первые годы, они, увы, констатировали собственное незнание, а не незнание писавших. Это, к сожалению, вполне бывает в наших занятиях. Вина за ошибки лежала на читавших ХХ века, а не на писавших XI века в 95-97% случаев. В этом смысле я берусь утверждать и постоянно утверждаю, что подавляющее большинство берестяных грамот написано без единой ошибки, при том что они написаны не так, как соответствующие литературные произведения. Потому что литературные произведения используют книжную орфографическую систему, где нужно строго различать все пары букв, а они используют бытовую систему, где в этих трех случаях разрешается считать это эквивалентным.

Григорий Глазков: Вы же сказали, что только в XIX в. ввели отличие и и i …

Андрей Анатольевич Зализняк (фото Н. Четвериковой)

Зализняк: Не отличие, а правило. Существовали правила и раньше, но они не имели общего характера. Школа или какой-нибудь монастырь вполне могли пользоваться собственным правилом как разделять и и i, но оно не было известно всей Руси. А XIX в. – это время, когда все гимназии уже одинаковы.

Что касается церковнославянского, он к этим вещам отношения почти не имел. Что значило писать без ошибок для такого человека? Это значило просто уметь записывать собственную речь. Единственное, где у него были колебания, – это три зоны, в остальных он писал, как слышал. Нормирования, как у нас сейчас, специальных правил не существовало. Для записи живой речи было достаточно просто себя слышать.

Григорий Глазков: У меня вопрос в развитие того, что спрашивал Виталий. О соотношении высокого и низкого и о динамике этого соотношения. Я не очень понимаю, сколько было уровней, два: церковнославянский и обиходный язык? Или вы еще упомянули литературный, т.е. третий. Как было?

Зализняк: Как минимум, три. Потому что, с одной стороны, было противопоставление “церковнославянский – собственно русский”. Церковнославянский – зона священного писания и церковных текстов. И русский язык использовался людьми …, но в этом русском языке выделялась центральная форма и форма диалектного новгородского. Вот три формы. Поэтому новгородец мог писать просто по-новгородски; если он был с церковным образованием, то мог и по-церковнославянски, но прямых свидетельств такого рода у нас в берестяных грамотах нет. И кроме того, он мог знать, что некоторые вещи на центральном языке или том, что мы называем “наддиалектным древнерусским”, выглядели иначе. В некоторых случаях действительно мы видим, что он мог изменить какую-то диалектную форму на центральную, т.е. существовало три уровня.

Григорий Глазков: Все-таки вопрос, какое отношение имел к живому языку церковнославянский? Он возник как искусственный язык? Как осуществлялась взаимосвязь между этими уровнями языков? Какой процесс? Есть какая-то гипотеза?

Зализняк: Есть, конечно. Это прослеживается. Церковнославянский – это язык церковной службы и церковных текстов, которые древнерусский человек слышал в церкви, и он, может быть, не на 100%, но понимал этот текст. Какие-то слова ему были трудны, но, тем не менее, в общем это был текст на языке, который, как он понимал, очень близок к его собственному языку. Благодаря этой близости не нужно было специально обучаться для того, чтобы понять что-то в церкви, как, скажем, в Польше, где была разница между польским языком и латынью. Разница между древнерусским и церковнославянским была разницей между очень близкими языками. Что же касается уже тонкостей, которые могли проявиться в тексте, то действительно литературный язык древности имел в качестве престижного ориентира церковный язык. Поэтому, например, сочинения Мономаха имеют определенное количество церковнославянских элементов.

Дальнейшая история русского литературного языка – это история сложной борьбы между двумя компонентами: церковнославянским и собственно русским. Собственно русский брался из живого языка, церковнославянский шел из церковных книг. Процесс этот был двусторонним. С одной стороны, литературно пишущий русский вставлял какое-то количество церковнославянских слов в свой текст или церковнославянских окончаний в свои глагольные формы. С другой стороны, церковнославянский на Руси русифицировался, и он уже выглядел не совсем так, как церковнославянский в Сербии, допустим. Потому что, естественно, в него проникал русский тип произношения, некоторое количество русских слов и т.д., т.е. происходило известное сближение между этими языками.

Григорий Глазков: Если я правильно понимаю, конец этого расщепления – это было уже пушкинское время…

Зализняк: Скорее, Ломоносов.

Григорий Глазков: Последний вопрос. Когда произошла победа северного диалекта над южным? Вы сказали, что было две зоны, и язык, на котором мы говорим сейчас – это язык северный, новгородский. Или я вас неправильно понял?

Зализняк: Нет, не так. Современный литературный язык примерно в одинаковых пропорциях наследует северо-западную древность и центрально-восточную. Неверно, что северо-запад победил. Можно насчитать примерно одинаковое количество тех и других элементов в современном литературном языке. Это хорошее равновесие.

Вопрос из зала: Исторический вопрос. Удается ли когда-нибудь связывать персонажи, упоминаемые в берестяных грамотах, с персонажами, упоминаемыми в летописях. А второй вопрос, как устроена обсценная лексика?

Зализняк: Значит, первый вопрос, удается ли связать с персонажами летописей. Очень даже удается. Это зависит от оптимизма и готовности к смелым гипотезам со стороны современных историков в этих отождествлениях. Я скорее отношусь к числу людей, которые стараются эти вещи оценивать сдержанно и не слишком часто признавать эти тождества. Поэтому по моей оценке из персонажей, которых мы встречаем в берестяных грамотах, 20 стопроцентно совпадают с известными из летописей и еще примерно 80 – вероятно. Так что опознается около 100 человек. А для оптимистов эти цифры больше.

А что касается обсценной лексики, то это вопрос, которым я не очень люблю специально заниматься, потому что СМИ сходят с ума каждый раз, когда у нас в Новгороде появляется что-нибудь на эту тему. Действительно, появляется изредка. Но, во-первых, очень редко, потому что, как я вам говорил, писавший относился к своему тексту очень серьезно. Знак крестного знамения, который он ставил в начале, задавал ему известный тон, что он не может позволять себе что попало. Это сильно отличает его от нынешних пишущих, особенно в Интернете. Так что в этом смысле у нас практически нет примеров. Имеется два или три случая, для которых, кстати, есть некоторые внутренние обоснования, оправдания, почему они там появляются. Они там появляются все-таки не в том употреблении, как в наше с вами время, для того, чтобы кого-то грязно обругать.

Аркадий Липкин: Два вопроса, один очень маленький. Насколько мне кажется, современные почерковеды достаточно уверенно отличают женский почерк от мужского. Это не распространяется на этот материал или не пробовали? Второй вопрос мне интересен, но я не знаю, по теме ли он. Можно ли что-нибудь сказать в широком плане об отличие Новгорода, скажем, от немецких городов по образу жизни и управления? Или это совсем не к вам?

Зализняк: Скорее не ко мне. Для древности, я думаю, что базы по почерку почти нет. По крайней мере, для русской традиции, где писцам было принято не подписываться, в отличие от Запада. Это одно из крупных отличий между православием и католицизмом – подписывался ли автор художественного произведения или текста под ним. Православие, как известно, очень подавляло желание автора поставить свое имя, поэтому в большинстве случаев имя отсутствует. Так что у нас совсем нет материала, чтобы узнать, что где-нибудь писец был не писец, а “писица”. Думаю, что нет ни одного надежного примера такого рода. Вообще, имен писцов сохранилось какое-то количество, но немного, женских среди них нет. Так что не с чем сравнивать. Хотя я думаю, что это действительно интересный сюжет. Я с этим технически не знаком. Если эти отличия фундаментально биологичны, так что они должны проявляться в любую эпоху и в любое время, то, может быть, со временем мы что-нибудь достигнем на этом пути, но пока что этого не делалось. Если же они социально привязаны к данному типу письма, к данной эпохе, тогда, увы, у нас не на что опереться.

В сравнении с немецкой культурой – не знаю, немецкой линией мне не приходилось заниматься. А вот соответствующей культурой Италии того же времени я до какой-то степени интересовался и книги по этому поводу читал. И, к моему удивлению, оказалось, что картина Новгорода XIV в. и Флоренции XIV в. по степени женской грамотности – в пользу Новгорода. Это было несколько для меня неожиданно. Есть действительно много разных сходств. Но это не по моей части, поэтому я тут не хотел бы заниматься дилетантством.

Виктория Сафонцева: У меня специфический лингвистический вопрос про вариативное написание гласных полного образования и “еров”. Мне интересно, это как-то соотносится с процессом, условно называемым падением редуцированных? Если да, то первый подвопрос – примерно когда и в каком виде падение редуцированных совершилось на новгородской земле. А, во-вторых, как так получилось, что на приведенных вами примерах мы видим вариативное употребление, т.е. замену, как в условно сильных, так и в условно слабых позициях. Извините за такой специфический вопрос.

Зализняк: Не только не “извините”, а, наоборот, благодарю вас, это в точности по моей части. Единственно, может, ответ будет слишком техничным. Вы правильно заметили, что здесь и в сильных, и в слабых позициях может быть совершенно одинаковая замена, т.е. это именно замена букв, а не следствие того, что отражается другое произношение. Как это связано с процессом падения редуцированных? Первоначальная гипотеза была очень простой — что начинается падение редуцированных и начинают путаться о и ъ. Самая простая идея держалась довольно долго, пока не обнаружилось, что это явление встречается и раньше падения редуцированных, т.е. заведомо в эпоху, когда еще никакого падения редуцированных не начиналось.

Ответ на вопрос, когда было падение редуцированных. К счастью, берестяные грамоты великолепно это документируют, правда не по смешению ъ и о, которые нам в этом смысле ничего не дают, а по тому, есть знак или его нет для слабого редуцированного. Я прошу прощения у тех, кто не готов следить за лингвистическими деталями, но раз мне задан такой вопрос, я с удовольствием на него отвечу. По этому признаку, когда у вас на месте слабого редуцированного нет никакой буквы, процесс прослеживается очень хорошо. Я скажу для красного словца, потому что это, конечно, не соответствует точности, но тем не менее по схеме получается так: 1125-1220 гг. – вот интервал, в течение которого происходит этот процесс. На самом деле, конечно, это чепуха, ясно, что точные годы называть не следует, но я сказал для красоты, поскольку схематически это так. Грубо говоря, начиная со второй четверти XII в. и кончая первой четвертью XIII в., 100 лет или чуть меньше – это время падения редуцированных по данным берестяных грамот. А смешение наблюдается и до этой даты 1125 г. Самые ранние примеры смешения чуть ли не на 100 лет раньше, из чего ясно, что это смешение происходит не как следствие падения редуцированных, а как самостоятельное явление чисто графического свойства. Еще раз прошу прощения перед теми, кто не готов следить за лингвистическими деталями, но я воспользовался моментом, что получил собственно лингвистический вопрос.

Падение редуцированных – это исчезновение коротких звуков, которые записывались буквами ъ и ь. Это событие, когда эти две буквы, первоначально означавшие краткие гласные, стали “нулями”, стали, как сейчас, просто признаками твердости и мягкости согласных. Этот процесс и называется процессом падения редуцированных, т.е. исчезновения редуцированных гласных, превращения их в нули.

Самое вероятное объяснение состоит в том, что это результат перенесения на русскую почву событий в старославянском. В старославянском падение редуцированных произошло на 200 лет раньше. На Руси – в XII в., в старославянском – в Х в. Поэтому в Х в. уже в старославянском какое-нибудь существительное сон уже читалось [сон], с [о], а в древнерусском оно еще было сън с редуцированной гласной, откуда создалась возможность того, что звук о может соответствовать на письме написанию ъ. Не буду дальше углубляться, это слишком утомит слушателей. Сама эта возможность – это старое решение Дурново, самое хорошее из всех. У древнерусского человека сформировалась идея, что можно иметь написанный ъ при произношении о и наоборот. И эта идея реализовалась уже в каких-то документах XI в., когда на Руси еще никакого падения редуцированного не было. Всё, постараюсь больше не затруднять слушателей такими подробностями.

Дмитрий Ермольцев: Вопрос по поводу женского письма конца XI в., которое, кажется, всем так понравилось. Тут поражает не столько проявленная тонкость чувств, кажется, есть некие аналоги в соседней скандинавской литературе, хотя выраженные, как правило, не прямой речью. А вот эта замечательная формула “ты мне как брат”, хотя речь идет явно не о кровнородственных отношениях. Собственно говоря, это опять же не так поражает, есть аналоги в разных культурах. В древнеегипетской поэзии вообще имена условно возлюбленного, возлюбленной – брат и сестра.

Зализняк: Но там это иногда было и не условно.

<смех в зале>

Ермольцев: Совершенно верно. Но, видимо, здесь другой случай. Вопрос следующий. Здесь это, видимо, все же проявление не индивидуального выражения чувств, а типичная общекультурная формула. Выявляется ли это только по материалу берестяных грамот или есть аналогии в древнерусской книжной литературе? Хотя понятно, что там эта тема по определению является не основной, скорее случайной.

Зализняк: Не могу ответить на ваш вопрос квалифицированно. Надо бы что-нибудь специально посмотреть. Что-нибудь броское известное не могу назвать, хотя возможно, что где-то что-то в литературе есть. Но это уже, как вы понимаете, немного не моя часть.

Александр Скобелкин: Андрей Анатольевич, скажите, пожалуйста, какие новости есть сейчас по изучению фантастической церы, которую нашли три года назад? И на второй вопрос вы частично ответили, он, наверно, действительно, слишком специальный. Связаны ли указанные вами нестандартные правила друг с другом, и есть ли для них какое-то общее объяснение? Или можно считать, что они возникли независимым друг от друга образом? Почему могли смешиваться е и ять, а не о и а, например, хотя фонетически у них статус был аналогичный.

Зализняк: Про церу, как вы понимаете, можно читать в два раза более длинную лекцию, чем нынешняя, поэтому я сильно затруднен, что говорить, а что нет. Если исходить из того, что все основное уже известно, и речь идет только о том, в каком состоянии это сейчас, то можно ответить коротко, но я в этом не уверен. Все-таки два слова я про церу скажу. Это действительно фантастическая находка. Цера – книжечка на липовых досточках, покрытых воском, на которых сохранился текст. По нашей оценке, это конец Х (последнее десятилетие) – начало XI в. (полтора-два десятилетия), такой результат получается по разным оценкам, включая радиокарбон. Это самая древняя сохранившаяся книга, где есть два псалма – 75 и 76 псалмы, и еще один не целиком. Совершенно очевидно, что к нам попал кусок из середины псалтыри, это ее самая средняя часть.

Драма состоит в том, что, по-видимому, кое-что можно прочесть сверх того, что есть на воске, по остаткам царапин на дереве под воском. Воск при реставрации был снят, он сейчас хранится отдельно. Для сохранности предмета в целом было необходимо его разделить, потому что у воска и дерева степень деформации очень разная, и их нельзя было оставлять вместе. В результате доска оголилась, и выяснилось, что на этой доске имеются царапины, которые, по-видимому, до какой-то степени можно распознать. Это вещь очень трудная, с одной стороны, очень малонадежная – с другой. Но там, тем не менее, при некоторых везении и дерзости кое-что прочесть можно, и обнаруживаются очень любопытные неизвестные тексты, которые, однако, находятся под некоторым сомнением, потому что чтение очень ненадежно.

Нынешнее состояние несильно отличается от того, что было опубликовано, поскольку для этого нужны специальные силы и кадры, которых пока что не нашлось. Для этого нужны героические личности, которые пожертвуют очень много чем для того, чтобы заниматься такой чудовищно трудной и не очень надежной по результатам операцией. Поэтому не могу сказать, что есть какое-то сильное продвижение. А то, что было сделано, то понемногу готовится к публикации и со временем появится. Это по поводу церы.

Второй вопрос. Что касается этих признаков, то между первыми двумя парами оченьпростая связь – они просто симметричны, не надо долго это объяснять. И они, конечно, связаны с тем, что существовала манера, о которой я уже говорил, отвечая на лингвистический вопрос, где одному произношению могла соответствовать запись, отвечавшая ему в историческом смысле не буквально, т.е. написание ъ могло произноситься как о и наоборот. Объяснение состоит в том, что бытовое письмо упростило ситуацию для этих двух пар, признав их законными для любого случая, просто графическими эквивалентами, без поиска того, когда лучше писать первый, когда второй.

Что касается “ять” и “е” и почему не то же самое, допустим, с а и о. Для а и о проблема была бы похожей, если бы это был какой-нибудь современный “акающий” говор, как наш с вами, когда мы одинаково произносим безударные гласные. Действительно существовали говоры, где по крайней мере в части позиций “ять” и “е” смешивались; так что фонетический базис для того, чтобы писать одно вместо другого, существовал. Другое дело, что возникло представление об этих двух буквах, что их можно употреблять безразлично, даже если вы их различаете. Это была специально новая вещь, и она до какой-то степени аналогична с этими ъ и о, где тоже человек прекрасно различал, есть гласная или нет (это были вещи разные, но человек мог писать одинаково: и конь и кънь). Так что в данном случае на эту эквивалентность могло повлиять существование первых двух, то есть некоторая связь есть.

Дмитрий Николаев: Скажите, пожалуйста, те данные, которые у нас есть о новгородском диалекте, и то, что мы знаем, что они сходились в определенный период, они же до этого расходились. Что мы знаем о языковом развитии до того, как появились киевский и новгородский диалекты?

Зализняк: Это немалый вопрос. Дело в том, что схождение и расхождение диалектов в истории языков – это события, которые всегда могут происходить. Но существуют чисто социальные и политические условия, которые иногда способствуют первому процессу, иногда – второму. Например, когда у вас одно племя в поисках новых пастбищ или новых мест для охоты уходит в другое место, есть все основания для того, чтобы говоры стали расходиться, потому что они разъединились в пространстве. И наоборот, если у вас два соседних диалекта, которые до некоторой степени различны (они понимают друг друга, но они различны, как мы сейчас можем слушать русских южан, северян), оказываются внутри достаточно монолитного государства, которое их объединяет и требует постоянного общения между собой, в этом случае естественным будет движение к их сближению. Вот простые условия для конвергенции в одном случае и дивергенции в другом случае.

Ответ на ваш вопрос, когда же они расходились. Расходились, очевидно, тогда, когда древнее племя праславян стало распространяться на более широкие территории. Какая-то часть ушла из прародины славян (мы точно не знаем, где была эта прародина, но чаще всего предполагают Южную Польшу или примерно этот район), ушла на северо-восток и заняла, в конечном счете, нынешнюю новгородско-псковскую территорию. Вот простое основание для того, чтобы эта группа славян стала постепенно удаляться в языковом отношении от остальных. Остальные в частности включали среди прочих будущих насельников и Украины, и Ростово-Суздальской земли и т.д. Вот ответ на ваш вопрос, когда расходились. В глубокой древности. А сходиться они стали под властью московского царя.

Ганцфельд: Скажите, пожалуйста, с какой точностью грамоты привязываются к хронологической шкале? Как это делается? Либо стратиграфически, либо какими-то изотопными методами, и сходятся ли эти методы между собой?

Зализняк: Спасибо. Этот вопрос просто подарок. Я не имел возможности вставить его в основное время, поскольку оно было очень коротким. Раз вы меня спрашиваете, то я с удовольствием расскажу. Действительно, это очень существенный вопрос, можем ли мы датировать эти документы. Разумеется, наши датировки никогда не имеют точность до года. Возможно, когда-нибудь мы найдем грамоту, где будет обозначен год. Пока такой не нашлось. Есть одна грамота, где, вроде бы, некоторый год обозначен, но он обозначен с ошибкой. Писал его шестилетний мальчик, и он не умел писать дату. Поэтому вероятность, что мы можем с точностью эту дату установить, невелика. Пока для простоты можем считать, что даты нет. Еще на одном документе есть нечто, вроде даты, и тоже с ошибкой. Так что нет ни одной хорошей даты.

Все наши даты, конечно, не с точностью до года, а приблизительно. Но приблизительность эта разная. На всякий случай напомню, что палеографы нормально, когда они датируют недатированную рукопись, большую, толстую книгу, то обычно говорят “такой-то век”, более смелые говорят “такая-то половина такого-то века”, но не следует думать, что это уже конец вопроса, потому что есть масса памятников, про которые одни говорят, что это XVI в., а другие — что это XV в. И даже про отдельные памятники одни говорят, что это XIV в., а другие — что это XII в. Увы, такого рода вещи показывают, что датировки такого типа – далеко не идеальное средство.

Какими средствами умеем датировать мы? Грубо говоря, два основных метода. Один называется стратиграфическим, другой – внестратиграфическим. Стратиграфический метод – это традиционное археологическое определение того, на какой глубине они находятся. Археологи имеют длинную традицию определять, на каком хронологическом уровне они находятся, — главным образом по комплексам предметов, которые они находят. Существуют целые шкалы, это очень сложно. Это предметы самых разных свойств, есть предметы, которые очень точно реагируют на время, например, женские украшения – самые лучшие датирующие средства из всех. Почему? Потому что женская мода коротка. Поэтому такие-то браслеты такого-то типа, скажем, мадагаскарские браслеты соответствующего цвета могли быть в моде 10 лет, и тогда эта датировка совершенно идеальна. Другие, увы, были в моде целые 50 лет – это хуже. Есть и масса других предметов типа ножей, ножниц и т.д. Огромное количество шкал, так что практически археологи обладают инструментами для датирования, где они используют целые классы предметов. Чем больше найдено соответствующих вещей, тем это надежнее. Но обычно это датировка с точностью до полувека.

Новгород использует метод необычайно эффективный, называющийся дендрохронологическим, как один из способов и в некотором смысле важнейший. Это определение возраста деревьев. Поскольку в Новгороде, по счастью, органика сохраняется, в частности сохраняются бревна, то материала много. Сохраняются бревна от мостовых, от построек, так что материала для измерения у дендрохронологов всегда хватает. В чем состоит этот метод, я не буду подробно излагать. Это, конечно, можно, но далеко нас заведет.

Грубо говоря, это оценка структуры годовых колец на дереве. Каждый год нарастает, как известно, один слой, его толщина зависит от того, какой был год. Если год был удачный для дерева, много солнца, влаги, тепла, то нарастает толстый слой. Если был очень плохой год, сухой, недостаточный в разных отношениях, вырастает очень тонкий слой. В результате у вас каждый год характеризуется некоторым или тонким, или средним, или полусредним слоем. Вы можете нарисовать график, зубчатку. Все это, разумеется, измеряется в микронах, под микроскопом. Это специальная работа. Делается срез, и специальный квалифицированный работник замеряет каждый слой, сколько микрон он занимает. Затем строится соответствующий график, у вас получается зубчатка. Каждая величина – это размер кольца соответствующего года.

После этого сама идея вам должна быть понятна. У вас имеется такой график <показывает график>. Откуда он берется – это отдельный вопрос. Грубо говоря, он берется из тех деревьев, которые доросли до 300-400 лет. Например, сейчас имеется какой-нибудь дуб, которому 400 лет, такое редко, но бывает. Американская секвойя живет 4600 лет. Для Новгорода таких деревьев нет, там приходилось строить так, что одно дерево берется от нынешнего века, оно вам дает лет 200, потом где-нибудь ищется другое, которое должно сомкнуться с ним и т.д. Эта операция длилась много лет, в ней участвовало много работников, но сейчас шкалы по всей Европе выработаны очень основательно. Этим занимается большое количество лабораторий в Скандинавии, в Германии, в разных странах, так что сейчас это очень развитая область – дендрохронология. Так что сейчас сами шкалы-образцы существуют, они опубликованы.

Дальше вы берете бревно, его анализируете, сидите и записываете толщину каждого кольца, и строите этот график. А дальше этот график “везете” по образцу, пока не совпадет. Теоретически где-нибудь у вас должно совпасть идеально. Что такое “идеально” – дендрохронологии сами знают, какие допуски разрешаются. Какие-то небольшие допуски возможны. И тогда, если вы нашли это место, и оно ровно одно на шкале, вы имеете совершенно идеальный ответ с точностью до года. Вы можете сказать: “Это дерево спилено в 1411 г., а другое спилено в 1389 г.”

Это совершенно замечательная вещь, которая дает нам даты мостовых. Благодаря этому установлено, что в Новгороде примерно каждые 25 лет мостовые настилались заново. Потому что при новгородской сырости грязь поднималась, заливала мостовую, и когда она уже достигала такого уровня, что лошади поскальзывались и уже не могли двигаться, то поступали очень просто, они ничего не ремонтировали, а клали на эту мостовую следующую. Поэтому сейчас в некоторых местах Новгорода на хороших улицах до 30 мостовых друг над другом. Это совершенно замечательное зрелище, когда они существуют в разрезе, они занимают 8 м высоты, и каждая имеет свою дендрохронологическую дату.

Тогда совершенно ясно, что, если у вас по счастью грамота потеряна на мостовой, то она зажата между двумя датами прочно, идеально. Тогда вы можете дать совершенно точную дату 1389-1411 гг. Как я уже сказал, мостовые настилались раз в 20-25 лет – это и будет размах точности датировки. Но это для тех счастливых грамот, которых немного, которые лежат прямо на мостовой. Если же грамота лежит не на мостовой, а поодаль от нее, скажем в 20 см от мостовой, тогда это не так точно, но, тем не менее, она проецируется на уровень соответствующего бревна. Если она лежит в 5 м от мостовой, она тоже проецируется, но, как вы сами понимаете, гарантии уже гораздо меньше. Если она лежит в 60 м от мостовой, то мостовая вам уже не поможет.

Вот способ дендрохронологического датирования, с помощью которого грамоты получают, если они на мостовой, интервал 20-25 лет, если около мостовой – 40 лет, если вдалеке от мостовой – 50-60 лет. Иногда можно узнать даже с точностью до года, но это уже скорее случайность.

Что касается второй части, внестратиграфического датирования – это специальная методика, которая основательно разработана в новгородской экспедиции. Она использует все остальные реальные признаки грамоты, которые могут иметь датирующий смысл. Рассказывать об этом подробно не буду, это длинно. Только назову. Один признак простой. Если у вас персонаж твердо совпал с персонажем летописи – всё, это внешняя дата. Это, правда, не внестратиграфическое датирование, а просто совпадение с документом, это, если угодно, третий способ. А внестратиграфическое датирование в узком смысле слова – это оценка всех языковых, палеографических (в широком смысле слова, палеография и графика) свойств грамоты.

Оценка, например, того, какая используется формула политеса. Это немного похоже на женские бусы. Конечно, формулы политеса живут гораздо больше, чем мода на женские бусы, но все-таки они, оказывается, поживут-поживут и прекращаются, дальше в обществе начинается другая формула. Например, в грамотах бывает иногда “поклон”, иногда “покланяние”, и мы очень хорошо знаем, когда меняются эти формулы – между 1180 и 1200 гг. – это года, когда они сосуществуют, до этого только “покланяние”, после этого – только “поклон”. Поэтому, если у нас грамота имеет слово “покланяние” или “поклон”, грубая датировка в ту же секунду дана – это или до 1180-1200 гг. или позже. Это один из признаков, который используется.

Всего признаков, которые сейчас, например, я использую во внестратиграфическом датировании около 500. Конечно, каждый отдельный документ не дает все 500. Но даже если он даст 20, сами понимаете, что по 20 признакам можно датировать неплохо.

Вопрос из зала: Андрей Анатольевич, я читал вашу прекрасную книгу по древненовгородскому языку. Сегодня вы сказали, что современный русский язык находится на стыке, грубо говоря, суздальского и новгородского. Вы не могли бы перечислить еще какие-нибудь признаки в древненовгородском и в современном русском, кроме частичного отсутствия второй палатализации.

Зализняк: Вы уже сами сказали, что руке, ноге и т.д. – это древненовгородский эффект. Еще один эффект состоит в том, что когда мы с вами говорим в повелительном наклонении берите, несите, везите, пеките – это новгородский эффект -ите, потому что эффект противоположной части был бы -ете, было бы несете, пецете, везете и т.д. Еще, когда мы с вами говорим ведя, приведя, с -я – это тоже новгородизм, потому что в противоположном варианте было бы приведа, привеза. Деепричастие от глаголов с твердой основой в классической форме древнерусского языка сохраняло твердость. Формы, которые сейчас абсолютно победили в русском с мягкостью – новгородского происхождения. Не знаю, стоит ли продолжать, но еще штук десять можно.

Вопрос из зала: Когда завершился процесс слияния двух диалектов?

Зализняк: Завершился… Это довольно трудно сказать, может быть, и сейчас еще не завершился. Но, грубо говоря, должен был где-то в XVI-XVII вв.

Вопрос из зала: Насколько открылась специфика северо-западного языка, который уже обнаружили в берестяных грамотах, сохранились ли ныне где-то его следы? Это первый вопрос. Второй вопрос о том, не был ли до завоевания Новгорода Иваном III какой-то другой механизм сближения северо-западного языка с восточно-центральным?

Зализняк: Я сперва отвечу на второй вопрос. Нет, это тот же самый механизм. Дело в том, что московские государи всегда считали Новгород своей вотчиной, и их влияние было и раньше. Просто до настоящего завоевания Иваном III это влияние наталкивалось на довольно сильное сопротивление и реализовалось очень частично, однако, сближение происходило. Хорошо это или плохо – это другой разговор. Тем не менее, по документам видно, что сильно раньше прямого подавления новгородской независимости в 1478 г. – дело уже сильно-сильно шло к этому же.

А ваш первый вопрос – где сохранилось. Древний новгородский диалект в чистом виде нигде не сохранился. Однако следы его кое-где есть. Но, увы, в самом Новгороде дело с ними обстоит очень плохо, потому что, как известно, Новгород был насильственным образом заменен поселенцами из Центра. Это была специальная политика вывезения старых новгородских семей в Рязань, Суздаль и т.д. и заполнение Новгорода центральными жителями, которые никаких новгородских традиций не имеют. А на периферии новгородской территории многое осталось. Скажем, в Череповце вполне можно услышать новгородские вещи, и былины сохраняют их. Издание новгородских былин имеет даже такую черту Новгорода, как окончание -е. Вы, наверно, читали былины о Садко. Многие из них, довольно старые, называют его не Садкоu, а Садкеu – то есть с совершенно правильным окончанием новгородского именительного падежа единственного числа: “Жил Садке, новгородский гость…” И такого рода вещи на окраинах бывшей новгородской территории до сих пор прослеживаются. Не в качестве целой системы, а в качестве остатков.

Леонид Пашутин: Насколько ваше исследование противоречило теории о создании единого языка на базе диглоссии?

Зализняк: Я не хотел бы далеко углубляться в вопросы диглоссии как таковой. Ясно, что диглоссия в основном критикуется, когда имеется в виду ее слишком упрощенное понимание, что было две точки и более ничего. Конечно, новгородская ситуация совершенно явно показывает, что было более, чем две точки, потому что по крайней мере в русском члене этого противопоставления им приходилось различать то, как говорят киевляне, суздальцы и пр., и “как говорим мы, новгородцы”. Соответственно, у них было понимание еще этих двух уровней внутри собственно древнерусского языка. В некоторых случаях они считали даже нужным написать не по-новгородски. Скажем, когда они составляли официальную бумагу, они довольно часто это окончание -е могли сменить на нулевое. Так что в этом смысле теория диглоссии должна быть обогащена новгородским опытом. Но говорить в целом, что она как-то опровергается или не опровергается этим – это было бы неуместным. Я думаю, что сакрализация письма как таковая была важнее, чем вопрос о том, какой именно язык в этот момент используется. Так что понятие того, что писать, оставлять письменный знак – это уже общаться некоторым образом с зоной сакрального, было здесь гораздо важнее, чем противопоставление про диглоссию.

Вопрос из зала: И не проявляется эта двойная ситуация?

Зализняк: Нет, такого нет.

Лейбин: Друзья, предлагаю завершать замечательный вечер. Спасибо большое, Андрей Анатольевич, было здорово.

Рубрика: История, культура, традиции, Новости · Запись имеет метки: , ,  

Комментирование закрыто.